Шок - М. Веллер

Пятый  дивизион  Ленинградской  милиции  был  не  самый  боевой.   Он
специализировался по охране кладбищ и памятников. Покойники же, равно  как
и памятники им, народ в принципе спокойный и к бесчинствам не склонный. По
пустякам не беспокоят, и взяток не дают. Поэтому милиционеры скучали.
     Подхалтуривали слегка, конечно.  Цветы  с  могил  продавали,  реже  -
могильные плиты в новое владение. И тихой их  службе  коллеги  завидовали:
вечная тишина, свежий воздух, от выпивки никто не отвлекает.
     Особенно завидовали дежурящим  на  Пискаревском  кладбище.  Там  один
сержант  очень  хороший  промысел  сообразил.  Вечером,   после   закрытия
мемориала, идет он к  скорбящей  Матери-Родине,  снимает  сапоги,  снимает
штаны, берет сачок и лезет в фонтан перед ней. И тщательно тралит. А в тот
фонтан интуристы весь день кидают на прощание монеты.  Глупый  обычай,  но
прибыльный. Ефрейтор на атасе  стоит,  рядовой  горсти  мелочи  в  мешочки
пересыпает. Потом брат рядового, летчик на линии  Ленинград  -  Хельсинки,
летит с портфелем рассортированной валюты (экипажи-то не  досматривают)  и
закупает на все колготки. Жена  ефрейтора,  продавщица,  продает  их  мимо
кассы. Прибыль поровну. Такой сквозной  бригадный  подряд.  Быть  сержанту
генералом!
     Процедура отработана. После ловли рядовой  бежит  за  водкой,  они  в
дежурке принимают, согреваются и скрупулезно считают  в  кучки:  финмарки,
бундесмарки, пятисотлировики и полудоллары. Выпьют,  закурят,  и  считают.
Очень были службой довольны.
     Только сортира в дежурке не предусмотрено. А в общественный  -  ночью
под дождиком — далеко и неохота.  А  тут  сержанту  в  полночь  приспичило
по-большому.
     Вышел он: темь глухая, дождь шуршит; зашагнул  в  какую-то  могильную
чащу,  присел,  полы  шинели  на  голову  -  Господи,  помоги  мне  удачно
отбомбиться. Употребил по назначению газетку "На страже Родины" — а встать
не может.
     Он дергается, а его сзади с нечеловеческой силой тянут  вниз.  И  тут
где-то далеко за кладбищем часы бьют двенадцать ударов...
     Заверещал несчастный от ужаса, заупирался — но нет ему  ходу.  Гнетет
его к сырой земле потусторонняя воля.  Осквернил  святое  место,  оскорбил
прах — и костлявой рукой влечет его к  себе  покойник.  Ни  вырваться,  ни
вздохнуть, и оглянуться нельзя — жутче смерти.
     Через полчаса вылезли подчиненные:  куда  запропастился?  Ни  зги  во
мраке, и только собака скулит в кустах гибельным воем. Цыц ты! Скулит.
     Подходят: это сержант сидит и скулит,  глаза  зажмурены,  уши  руками
зажал — а полой  шинели  прочно  наделся  на  сломанное  острие  могильной
оградки за спиной.
     Окликнули — скулит. Отцепили, подняли — скулит.
     Привели в тепло, застегнули штаны — скулит.  Влили  в  него  водки  -
крякнул, и дальше скулит!
     Сначала они, сообразив, что к чему, ржали до колик, потом испугались,
потом надоело: хорош, мать твою, все! А он скулит.
     Утром на смене доложили и вызвали  скорую:  сдали  его  психушниками.
Пусть теперь им поскулит, полечится.
     Как пелось тогда — "Наша служба и  опасна,  и  трудна,  и  на  первый
взгляд как будто не видна".
     А не фарцуй на милостыню с  кладбища,  не  гадь  на  могилы.  Или  по
крайней мере не пей на службе. Пей, но в меру.
     Все-таки у него, видно, совесть нечиста была.